Falcrum (falcrum) wrote,
Falcrum
falcrum

«Огонь сильнее мрака», Анатолий Герасименко

Детектив в мире погибших богов и умирающей магии:



«Репейник задумался. Положение складывалось затруднительное. Он не любил, когда его принимали за наемного головореза. Сыщик — это тот, кто может поймать преступника, используя только свой мозг. Ну, может, еще немного руки, ноги и револьвер. Дело сыщика — ловить людей и отдавать их под суд. А сейчас ему предлагали выследить и убить несчастную девчонку-ублюдка. Проклятье, да и сам Репейник был ублюдком!
Зачем нужны принципы?
Чтобы выходить из затруднительных положений. Когда не можешь решить, что делать, посоветуйся с принципами. Это такие маленькие правила, которые ты сам для себя устанавливаешь и обещаешь никогда не нарушать. У Джона принципы были. Не причиняй добра без нужды. Не помогай, если не просят. Не лезь с советами. Не торопись поднять упавшего — может, ему хорошо там, внизу… Проще говоря: мир — сам по себе, ты — сам по себе. Но, если все же вступил с миром в сговор, если стал должен кому-то, или если тебе сделали добро, не дожидаясь добра от тебя — то долги надо платить.
Джон осушил стакан и стукнул им по столу. Что сделал староста для Джона? Приютил на ночь, накрыл ужин, налил выпить. Если бы не Гатс, лежать бы сейчас сыщику под кустом на земле, фонящей от старой магии, и ждать, что из темноты полезет какая-нибудь мутировавшая пакость. Да хоть та же русалка.
— Посмотрю, что можно сделать, — сказал Репейник.»


Местные небожители были изрядными тварями:

«— Вот бы Хальдер-матушка сейчас жива была, — сказал вдруг Корден. — Тогда, при ней, все легче обходилось. В храм, бывало, сходишь — и легче. Ты молодой, ты тех времен не застал.
Репейник молчал. Он знал, как бывало. Мать рассказывала.
— В храм придешь, — бубнил Корден, — к алтарю очередь выстоишь в воскресный день… А, как черед подойдет, то руку на алтарь ложишь. И каждый-то раз она, богинюшка, снисходила. И так хорошо было...
За время рассказа старик раз десять ходил к заветному шкафчику и прикладывался к бутылке. Сейчас он был основательно пьян.
— На колени встанешь, на алтарь положишь руку... — бормотал он. — И чуешь — вот, вот она, рядом с тобой, богинюшка! И хорошо тебе так, как — ну, словно знаешь, что вот, есть для тебя она, самая что ни на есть родная да близкая, и всегда была, и всегда будет. И никуда она не денется, Хальдер, и в душе — будто солнышко взойдет. Как медом всего внутри намазали. Бывало, идешь до дому с-храма, а ноги-то от счастья и не держат. Эх...
— Ноги-то не держали оттого, — хмуро возразил Репейник, — что Хальдер из вас силы сосала. Оттого и мощь её происходила. Вы же знаете.
Старик понурился, обмяк. Походы в храм к Хальдер Прекрасной были для людей сродни наркотику. Наслаждение, которое они получали, коснувшись алтаря богини, делало жизнь легкой и наполненной смыслом. Смыслом ждать очередного сеанса Благодати — еженедельного ритуала, во время которого Хальдер забирала у людей нечто незримое, возвращая долг сладкими грезами. Это незримое было как-то связано с жизненной силой человека, потому что прикосновение к алтарю делало взрослого мужчину слабей ребенка — на полдня. Но взамен люди получали блаженство. А слабость... что ж, можно и потерпеть. Или вовсе не замечать, как в случае с Корденом. Так было и с Ведлетом, и с любым из богов, разделивших власть над человечеством. В народе любили Хальдер. Еще бы. Родную дочь убийцам отдал, потом к алтарю сходил — грусть-печаль как рукой сняло бы. А нет богини — и совесть тут как тут, мучает.»


Хе, разумно:

«Айрен был большим островом с причудливо изрезанными берегами и целым выводком мелких островков-спутников. Со скуки Джон принялся читать названия. Тут был и "Медвежий о.", и "Чистый о.", и "о. Двух Дюжин", и даже "о. Сахарная Голова". Айренцы слыли народом гордым и задиристым, вся их история была, по сути, историей мелких войн и набегов. Может быть, именно поэтому они не называли географические объекты в честь важных персон: какой-нибудь Утес Салли-Покорителя после очередного сражения мог отойти соседнему клану, и пришлось бы срочно переименовывать его в Скалу Уилла-Освободителя, а через неделю-другую он имел все шансы превратиться в Гору О'Брайана-Завоевателя. В такой кутерьме не избежать путаницы, а при дележе земель путаница — дело недопустимое. Гораздо легче назвать спорный утес, скажем, Медвежьим или там Бобровым — раз и навсегда. Может, примерно так они и рассуждали, думал Джон, читая на карте: "г. Новый Замок", "г. Пробка", "р. Дерг", "м. Крюки". А у нас — что ни деревенька, то Мандерли-Холл. Раньше, правда, хватало еще всяких Уездов Божественного Великолепия, но после войны таких не осталось, названия везде новые...»

И в будние дни. Хотя...

«— Рассказывайте.
Трой О'Беннет не торопясь разгладил сюртук, одёрнул манжеты. Поднял на Джона болезненный взгляд.
— Я проклят, — сообщил он спокойно.
Джон сильно затянулся и кивнул с пониманием.
— Бывает, — согласился он. — Я про себя тоже иногда так думаю. Особенно по утрам.»


Постоянно эту песню вспоминал, да:

Великаны там живут,
Как мы в Лондоне своем,
Виски пьют и хлеб жуют,
И все деньги носят в дом.
А дома там - как у нас,
Только больше в десять раз.

«Он вышел, поймал кэб и поехал в Жёлтый квартал. Бывшие подданные Нинчу жили в Дуббинге тесной общиной близ Лаймонских доков. Их объединяло всё то, что отделяло от прочих горожан: язык, состоявший из лающих и мяукающих звуков, еда, состоявшая из того, что при жизни лаяло и мяукало (а также пищало, шипело и стрекотало), просторная одежда в ярких узорах, тугие косички на затылке и, конечно, любовь к странному чаю, который обладал таким запахом и вкусом, будто его заваривали из веника. Единственное, что с радостью переняли у нинчунцев белые жители Дуббинга — это привычка курить опий.
Курильни были открыты круглосуточно для всех, кто не жалел пару форинов за трубку. Как-то само собой вышло, что эти заведения совмещались в Жёлтом квартале с домами терпимости. Скорей всего, здесь был замешан простой расчёт: мамаши в борделе, обхаживая раздухарившегося клиента, в нужный момент намекали, что, кроме узкоглазых девочек, вина и сластей, в его распоряжении может оказаться куда более необычное удовольствие, которое станет достойным завершением славного вечера. Гость пробовал раз, пробовал два… И через месяц-другой ходил в бордель уже не за полюбившимися девчонками, а за полюбившейся трубкой. Что, разумеется, было выгодно для всех. Хозяин курильни наживал барыш, мамаша имела свой процент, девчонки наслаждались минутным отдыхом, а клиент получал опий. И вдобавок — неотвязную зависимость до конца своих дней. Зависимость, которая делала его счастливым на пару часов в сутки, но взамен превращала остальную жизнь в кошмар. Впрочем, справедливости ради надо заметить, что у большинства нинчунцев, которые посещали "опиумные норы", — прачек, носильщиков, истопников — жизнь была кошмаром с самого рождения, так что, став курильщиками, они ничего не теряли.»


Очень хорошо, за автором послежу - а то забыл его на десять лет..
Tags: книги, музыка, ностальгия
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment